Картины Кавказа у Л.Н. Толстого и Ф.Ф. Торнау

«…наше путешествие по гладкой скале,
между небом и морем».

Ф.Ф. Торнау

Л.Н. Толстой работал над рассказом «Кавказский пленник» по просьбе редакций двух мало распространенных журналов: «Беседа» (редактор С.А. Юрьев) и «Заря» (Н.Н. Страхов) для «Азбуки». Работа над рассказом была завершена 25 марта 1872 г., и в том же году «Кавказский пленник» был опубликован в журнале «Заря».

В современном литературоведении существует гипотеза, что Л.Н. Толстой создавал свое произведение под влиянием разнородных источников.

В частности, в основу толстовского рассказа положен случай, происшедший с самим автором на Кавказе 13 июня 1853 г. В.С. Спиридонов отмечает следующее: «В основу рассказа, до захвата Жилина, лег известный эпизод из кавказской военной жизни самого Л.Н. Толстого. Это – нападение 13 июня 1853 г. чеченцев на пятерых русских офицеров, в том числе Толстого, отделившихся от “оказии”». Эпизод из биографии Толстого хорошо известен, прежде всего, по материалам воспоминаний В.П. Полторацкого и С.А. Берса.

Н.Н. Гусев так описывает это событие: «Из укрепления Воздвиженское в Грозную выехала колонна, состоявшая из двух рот Куринского полка и одной роты линейного батальона при двух орудиях. Вместе с колонной отправился и Толстой. Так как «оказия» эта продвигалась вперед очень медленно, то Толстой, не доезжая нескольких верст до Грозной, вместе с тремя другими офицерами и со своим приятелем мирным чеченцем Садо Мисербиевым, как это делали многие офицеры, отделился от колонны и поехал вперед. Ради предосторожности смельчаки разбились на две группы: Толстой и Садо поехали по верхнему уступу местности, а остальные офицеры – по нижней дороге. Под Толстым был только что купленный им очень красивый, темно-серый с широкой грудью иноходец кабардинской породы, прекрасно ходивший рысью, но слабый для скачки; под Садо была некрасивая, поджарая, на длинных ногах, с большой головой, светло-серая ногайская степная лошадь, очень резвая. Садо предложил Толстому: «Попробуй мою лошадь», и они поменялись лошадьми.

Вскоре Садо своим зорким глазом первый увидел показавшуюся из леса партию конных чеченцев человек в 20-25, стремительно несшуюся им навстречу. Толстой сверху закричал ехавшим внизу товарищам об угрожавшей им опасности, а сам вместе с Садо поскакал к Грозной, до которой оставалось несколько верст. За ними в погоню кинулось человек семь чеченцев. У Толстого была шашка, у Садо – ружье, но не заряженное, которым он, однако, прицеливался в нападавших и о чем-то переговаривался с ними на своем языке. Толстой мог бы ускакать от преследовавших его чеченцев на резвой лошади своего друга, но он не желал оставлять его одного в опасности.

Между тем «в колонне заметили приближение чеченцев и быстро приготовились дать по ним выстрел из орудия. Начальник колонны, ехавший впереди, едва успел закричать артиллеристам: «Отставь, отставь, там наши!» Из крепости Грозной часовой также увидел нападение и поднял тревогу, по которой грозненская кавалерия поскакала навстречу чеченцам, которые уже обратились в бегство».

Толстой и Садо благополучно прибыли в крепость Грозную. Что касается офицеров, ехавших внизу, то невредимым в отряд вернулся лишь один офицер. Двое других были настигнуты чеченцами и сильно изранены; один из офицеров ночью умер.

В Старогладковскую Толстой вернулся около 16 июня. После почти месячного перерыва он вновь берется за дневник и, перечисляя события своей жизни за последние дни, 23 июня делает запись: «Едва не попался в плен, но в этом случае вел себя хорошо, хотя и слишком чувствительно». Последняя фраза, вероятно, означает недовольство Толстого собой за то, что после избавления от опасности пленения при встрече со своими проявил слишком неумеренную, по его мнению, радость.

Впоследствии отголоски кавказских впечатлений Л.Н. Толстого и некоторые подробности необычайного происшествия легли в основу рассказа «Кавказский пленник».

В то же время высказаны мнения, что существуют литературные источники, повлиявшим на создание Толстым своего рассказа. Сразу же отметим, что сопоставление «Кавказского пленника» Л.Н. Толстого, скажем, с одноименными поэмами Пушкина и Лермонтова меньше всего допустимо, хотя Толстой и испытал в свое время очарование этих бессмертных творений; в частности, пушкинская традиция в творчестве великого Толстого «заметна в “Кавказском пленнике”».

Если же обратиться к поискам иных литературных источников, то, в частности, В.Н. Попов указывает на одноименную романтическую повесть, опубликованную в 1838 г. в «Библиотеке для чтения». Автор этого «Кавказского пленника» подписался кратко – Н.М., обозначив данным псевдонимом, видимо, инициалы своего имени и отчества.

Герой повести Н.М. имеет много общего с героем одноименной пушкинской поэмы, ставшей известной читающей публике за 16 лет. Так же, как пушкинский герой, он «охладел ко всему», для него «нет радости в настоящем», он живет только прошедшим. Вся повесть написана в стиле Марлинского с изобилием романтических эффектов. «Свое душевное состояние в тот момент, когда он был захвачен в плен, офицер передает следующими словами: «Кровь кипела во мне, сердце раздиралось, я весь дрожал от негодования, хотелось разорвать себя, но крепко стянутые руки укрощали мое бешенство, а быстрый лет коня занимал дыхание… Я был, как этот быстрый Терек, скованный в тесных берегах своих, который напрасно рвется, напрасно стонет: крепка, неразрушима ограда его!»

Сюжеты повести Н.М. и рассказа Толстого в основном совпадают: русский офицер попадает в плен к горцам и бежит из плена. Однако в подробностях есть и сходство и различие.

В повести Н.М. рассказ ведется от лица поручика Б., который рассказывает, как, возвращаясь со служебной поездки в ближайшую крепость, попал в плен. Вместе с товарищем его захватил в плен известный своими смелыми налетами на казачьи станицы абрек Хамурзин. Пленников привезли в аул, где черкесские мальчишки с радостными криками «Рус! Гяур!» бросали им в лицо снег и грязь. Их поместили в сарае и приковали цепями к двум столбам, стоявшим посредине. Тут же находились шесть черкесов и брат Хамурзина. К пленникам был приставлен для услуг русский мальчик, сам попавший в плен семи лет.

Через некоторое время Хамурзин отправился в набег на русские владения и был убит. Когда в ауле было получено известие о его смерти, рассказчика стали подозревать в том, что он письмом дал знать казакам о набеге Хамурзина. Против него появилось страшное ожесточение, его хотели убить. Прислуживавший пленным мальчик, понимавший «горский» язык, рассказал офицеру, что через неделю, в день праздника байрам он будет убит. Офицер стал просить мальчика принести ключ от цепи, которой он был прикован; ключ этот всегда хранился у брата Хамурзина под изголовьем. Но мальчика стали подозревать в сношениях с пленными, и он на другой день бежал.

В ауле разнесся слух, что идут русские; горцы покинули аул и двинулись в Чечню. По прибытии в какой-то населенный пункт пленников поместили в землянке, опять заковали в цепи. Здесь рассказчик видит во сне окровавленную женскую голову, которая говорит с ним, целует его; пленнику чудится, что сон есть некое предзнаменование. Проснувшись, он находит около себя ключ от оков, каким-то чудесным образом попавший ему в руки.

Открыв замок, пленники бегут, но в другом чеченском ауле, они добровольно сдаются в плен, написав письма родным. Их выкупают («за шапку серебра»), поле чего отпускают на свободу.

В 1830-х гг. выпускаемая О. Сенковским «Библиотека для чтения» была одним из самых распространенных и читаемых русских изданий. Можно предположить, что Толстой еще мальчиком познакомился с «Кавказским пленником» Н.М. и сюжет повести ему запомнился.

В 1864 г. Л.Н. Толстому случилось прочесть другое литературное произведение на ту же тему. Это была уже не повесть, а воспоминания о действительном факте – записки полковника кирасирского полка барона Ф.Ф. Торнау, который в 1834-1836 гг. был послан в Абхазию для тайного обследования горских аулов и попал в плен к горцам, где оставался до 1838 г.

«Федор Федорович Торнау происходил из прибалтийских (курляндских) баронов (индигенат (подданство) в Курляндии баронский род Торнау получил в 1639 г.). Родился он в 1810 г. в Полоцке; отец его – артиллерии полковник Ф.Г. Торнов, участник Отечественной войны, умерший от раны, которую он получил в первом Дрезденском сражении 1813 г., а дед – генерал екатерининских времен. Воспитывался Торнау в Царскосельском лицее. Он получил хорошее образование.

После успешного окончания курса Торнау поступил на военную службу. В декабре 1828 г. был произведен в прапорщики. Отныне, писал он, «судьба переносила меня из конца в конец России, помещая в разных частях огромной русской армии, на моих глазах боровшейся в Турции, Польше и на Кавказе». Уже в 1829 г. Торнау попадает в действующую армию, куда он направился «с богатым запасом молодости и надежд, но с довольно тощим кошельком». Служил он в 33-м егерском полку в Малой Валахии (Задунайская кампания). Это была русско-турецкая война 1828-1829 гг.

В 1830 г. Торнау состоял в геодезическом отряде в Яссах и находился при топографическом отделении управления генерал-квартирмейстера действующей армии. В это время он усердно занимался сбором различного рода статистических сведений.

Вскоре Торнау был вытребован своим дядей, фельдмаршалом И.И. Дибичем, в Польшу, охваченную в это время восстанием. Но Торнау прибыл на место нового назначения в самый день смерти Дибича. «Мирно, чинно,– писал впоследствии Торнау,– сохраняя на строгих лицах надлежащее выражение горести и сожаления, выступили перед нашими юными глазами представители высшей военной иерархии; что же у них происходило в глубине души, какие надежды и какие опасения в них возбуждала смерть фельдмаршала, про то нам не позволено было ни ведать, ни судить». Главнокомандующим в Польше был назначен граф И.Ф. Паскевич-Эриванский, переброшенный с Кавказа, где он занимал такую же должность.

Максимально, что мог выиграть сам Торнау от Польской кампании, исполняя при главной квартире армии должность офицера Генерального штаба,– это повышение в чине (он получил звание подпоручика) и серебряную медаль за взятие Варшавы, и то ценой сильной контузии. Осенью 1831 г. Торнау был переведен в Петербург, где в канцелярии генерал — квартирмейстера Главного штаба три месяца «прилежно просидел» за «маршрутным столом». В начале 1832 г. Торнау отпросился на Кавказ, «привлекавший в то время русскую (дворянскую) военную молодежь, предпочитавшую труды боевой жизни парадной службе и блеску паркетных удач».

В апреле 1832 г. молодой и восторженный офицер прибыл в Тифлис, проделав путь «длиною» почти в полтора месяца по причине «нестерпимо дурного состояния дорог», заставившего его испытывать «поочередно всевозможные способы передвижения – в санях, на колесах, верхом и, в горах, даже пешком».

В 1834-1836 гг. Торнау находился в Абхазии, куда был послан «для тайного обследования горских аулов». Здесь он попал в плен, в котором пребывал до 1838 г.

Свои захватывающие приключения о разведывательных путешествиях по неизведанному Кавказу Ф.Ф. Торнау описал в «Воспоминаниях кавказского офицера» и опубликовал в 1864 г. в журналах «Русский вестник» и «Исторический вестник».

Предположение, что «записки» Торнау могли быть использованы Толстым в качестве материала для «Кавказского пленника» впервые были высказаны В.С. Спиридоновым. Воспоминания Торнау, несомненно, были прочитаны Толстым. В ноябре и декабре 1864 г. он жил в Москве, вел переговоры с Катковым о печатании «1805 года» и лечил сломанную руку. Не будучи в состоянии держать перо, Толстой имел много времени для чтения и, конечно, обратил внимание на воспоминания Торнау, напомнившие ему жизнь на Кавказе.

Соответственно сюжет «Кавказского пленника» Толстого мог сложиться под непосредственным впечатлением повествования Торнау.

Толстого могло привлечь то, что «записки» Торнау не беллетристика, а воспоминания о реальных событиях, участником которых был автор. Они представляют собой захватывающее повествование о разведывательных и исследовательских экспедициях по неизведанным местам Западного Кавказа, по еще не «замиренному» Черноморскому побережью от Гагры до Геленджика, по тайным тропам горных перевалах через главный Кавказский хребет на Линию.

Воспоминания Торнау по своей литературной манере совершенно противоположны повести Н.М. «Правда действительных фактов при их романтическом характере придает книге занимательность истории и романа. Переход автора (Ф.Ф. Торнау) через ту часть правого фланга кавказской цепи, которая была до тех пор совершенно недоступна русским, и продолжительный плен его у горцев представляет несравненно, более поэтический интерес, чем наши поэмы и романы, в которых действие перенесено на Кавказ и украшено всевозможными вымыслами»,– писала газета «Голос» в 1865 г. (№ 184).

«Воспоминания кавказского офицера» – это реалистический рассказ, лишенный всяких эффектных сцен и насыщенный многочисленными бытовыми и психологическими подробностями. Характер рассказчика совершенно иной, чем характер поручика Б., изображенного в повести «Библиотеки для чтения». Это очень смелый, мужественный человек, полный сознания своего достоинства, внушающий уважение горцам.

Остановимся подробнее на описании Ф.Ф. Торнау его жизни в плену у горцев с точки зрения установления возможного отношения этого, по словам М. Броссе, «драматического рассказа» к «Кавказскому пленнику» Л.Н. Толстого. Даже при самом поверхностном сравнении трудно не заметить генетическую связь произведений Л.Н. Толстого и Ф.Ф. Торнау. Судьба толстовского пленника – Жилина имеет много общего с судьбой Торнау – пленника. Например, ситуация, при которой произошло пленение Жилина и Торнау: нестерпимо жаркий летний день, медленно ползущий по степи обоз, группа офицеров, внезапное нападение врага, ограбление, пленение и т.д.

Особую роль суждено было сыграть в судьбе Торнау-пленника красавице-черкешенке Аслан-Коз. «Чрезвычайно стройная, тонкая в талии, с нежными чертами лица, черными, несколько томными глазами и черными волосами, достававшими до колен, она везде была бы признана очень красивою женщиной. Притом она была добродушна и чрезвычайно понятлива. Очень ей нравилось, что мы, христиане, имеем только одну жену, ей верим и ее не запираем»,– так описывал Торнау Аслан-Коз.

Любовь девушки к умному, доброму, храброму русскому офицеру стала легендой благодаря «Воспоминаниям» Торнау и послужила прообразом вариаций «Кавказского пленника», в особенности судеб героев одноименного рассказа Л.Н. Толстого. Безнадежная любовь, искренняя преданность дружбе и материнская забота Аслан-Коз до глубины души тронули Торнау и помогли ему в самые тяжелые минуты плена. Трижды предпринимавший попытки побега, изнуренный голодом, лишениями и болезнями, прикованный железной цепью с ошейником к стене, в холодном неотапливаемом сарае, лишенный всех человеческих условий существования, он обретает в дни испытаний искреннюю дружбу и нежнейшую любовь.

Юная черкешенка пыталась обратить русского офицера в свою веру. Но герой разбил ее надежды на замужество, заявив о непреклонном желании остаться православным. Любовь Аслан-Коз суждено было остаться безответной. Оставляя Аслан-Коз наедине с ее чувствами, Торнау в нравственном отношении далеко оставляет прославленных любовников – героев «Кавказских пленников» А.С. Пушкина и М.Ю. Лермонтова.

По просьбе пленника Аслан-Коз приносит ему нож, которым он постепенно, день за днем, вырезает отверстие в одном из бревен хижины, где он был заперт. Но побег его осуществляется другим способом – его освобождает большой друг барона, ногайский князь Тембулат Карамурзин, первый проводник Торнау. Карамурзину удается похитить пленника у кабардинцев в ночь с 9 на 10 ноября 1838 г.

Характер главного героя толстовского рассказа Жилина во многом напоминает характер Торнау, каким он вырисовывается из его воспоминаний.

Российский офицер Ф.Ф. Торнау, как и толстовский герой, побывавший в плену у горцев, в своих воспоминаниях поведал о том, как он прикормил собаку, которая его охраняла. «Восемнадцать дней я тер звено цепи, пока успел его распилить. Работа производилась только днем, когда все уходили из аула и нас караулила одна черная собака, на которую Тамбиев полагал свои главные надежды, не зная, что между нами существует тайная дружба. Она служила уже не ему, а мне, давая знать ворчанием, когда кто-нибудь подходил».

Торнау рисовал фигуры и резал по дереву так, что даже черкесы просили его вырезать для них палки. «Совершенное бездействие, в котором я проводил весь день… было способно довести меня до помешательства. Передумав обо всех обстоятельствах и случайностях, могущих послужить к моему освобождению, я стал вспоминать прошедшее, думать о будущем и углубляться, наконец, в философские вопросы, заводившие меня иногда так далеко, что я начинал чувствовать необходимость обращаться от вечной думы к какому-нибудь материальному развлечению. Добыв кусочек карандаша, я рисовал на ставне и на строганых столбах все, что приходило на ум…». «Потом я занялся резьбой из кизилового дерева палок, употребляемых черкесами для ходьбы в горах. Это им очень нравилось, и многие просили меня украшать их палки, что мне всегда удавалось, к их удовольствию».

Эти факты, немного изменив, использовал Л.Н. Толстой: влюбленную Аслан-Коз Толстой заменил татарской девочкой Диной. Жалея Жилина, она прибегала к нему с едой, устраивала герою побег, отчего рассказ стал глубже и доступнее детям. Второму пленнику (Костылину), который у Н.М. только упоминается, но совершенно не характеризуется, Толстой придал определенный характер апатичного и неповоротливого человека, чем еще больше подчеркивается молодечество Жилина.

«Кавказский пленник» особенно нравился и автору и читателям-детям. В трактате «Что такое искусство?» (1897-1898) Толстой выделяет этот рассказ, так же как и рассказ «Бог правду видит, да не скоро скажет», из всего ранее им написанного. Здесь он причисляет «Кавказского пленника» к произведениям «всемирного искусства», соединяющего людей в одном чувстве, всем доступном.

О «Кавказском пленнике» Толстой одобрительно отзывался и в устных беседах. В 1883 г. на вопрос одного из посетителей, в каком возрасте можно давать детям его «Детство», Толстой ответил, что он не считает свои повести «Детство» и «Отрочество» пригодными для детского чтения, и прибавил, «особенно оживившись»: «Вот “Кавказский пленник” – Жилин и Костылин – вот это я люблю. Это дело другое. “Кавказский пленник” можно дать детям, и они любят его».

Научная кавказоведческая и литературная ценность работ Ф.Ф. Торнау и сейчас делают их достойными внимания. Более того, сочинения Торнау не утратили своей увлекательности и новизны, благодаря чрезвычайно важным фактическим данным «Воспоминания кавказского офицера» Ф.Ф. Торнау служат одним из важных источников по изучению истории и культуры Кавказа первой половины XIX столетия. Дополнительное историко-культурное значение «Воспоминаниям кавказского офицера» Ф.Ф. Торнау придает тот факт, что они послужили одним из источников творческого вдохновения Льва Николаевича Толстого.

Кавказиада русской литературы

Русско-кавказское культурное взаимодействие насчитывает многовековую историю и уходит своими корнями в древнейшие времена еще до образования Киевской Руси. Вследствие различных историко-политических и экономических процессов развитие этих отношений было сложным, неоднозначным и прерывистым. Началом этих контактов можно считать V-ХII вв. В этот период, в частности восточные славяне, налаживают тесные культурно-исторические связи с народами северокавказского государственно-племенного Аланского союза. Элементы идентичности в материальной, бытовой и даже в языковой культуре восточных славян и кавказских племен говорит о едином источнике заимствований или же являются продуктами взаимного культурного проникновения. Во время становления Киевской Руси не редки были случаи, когда предки современных осетин, адыгов, балкарцев и других входили в элитные великокняжеские дружины, вотчинные администрации. Предположительно аланское происхождение могли иметь и князья некоторых союзов восточнославянских племен. А Причерноморье и Приазовье стали своего рода духовным пространством, через которое христианство начало свое проникновение на Русь. Нестор - первый из русских летописцев, обозначая территорию древнерусских земель, называл Тмутаракань, соседствующую с Северным Кавказом, пределом границы на юге. Тмутараканское княжество в свою очередь было местом наибольшего взаимодействия алан, тюрков и других кавказских племен со славянами, что соответственно вело к культурному взаимодействию.

Первые же фрагментарные письменные упоминания о Кавказе и кавказцах непосредственно в древнерусской литературе можно отнести уже к началу XII в. В «Повести временных лет» упоминается поединок князя Мстислава с касожским предводителем Редедеем. А касоги – древнее название адыго-абхазского племенного объединения. В «Слове о полку Игореве» плененному половцами князю Игорю Овлур предлагает бежать в горы к своему народу. Д.Д. Мальсагов, указывая на наличие имени Овлур у кавказских горцев (в частности у чеченцев и ингушей) и раскрывая его этимологию, предположил, что спаситель князя «мог быть кавказским горцем, род которого в горах был недосягаем для мести половецких ханов».

В ХIII-ХV вв. и древнерусские княжества и кавказские политические союзы пали под нашествием монголо-татар. Русские поселения на степях Предкавказья исчезают, а кавказские племена оттесняются высоко в горы. В этот период в русско-кавказских отношениях наступает регресс, культурно-политические связи практически обрываются или носят противоречивый характер. ХVI-ХVII вв. ознаменованы распадом Золотой орды, освобождением из-под ее политического ига и культурного влияния всех покоренных ею племен и союзов и созданием централизованного Русского государства. Культурный диалог Руси и Кавказа возобновляется и носит взаимообогащающий характер. В русской литературе, уже императорской России, упоминания о Кавказе присутствуют в одах М.В. Ломоносова, в произведениях Г.Р. Державина («На возвращение графа Зубова из Персии»), А.Н. Радищева («Бова», «Песнь историческая»).

Своеобразного апогея тема Кавказа достигла в XIX веке. Кавказ в русской литературе этого периода получил свое яркое, глубокое и экспрессивное звучание, став тематическим ядром для целого литературного направления. Фрагментарно указанный в произведениях декабристов (П.И. Пестель, П.Г. Каховский, М.С. Лунин), он в дальнейшем занимает значительное место в творчестве многих писателей – А.С. Пушкина, А.С. Грибоедова, М.Ю. Лермонтова, Л.Н. Толстого и др.

Русские писатели, приверженные романтическим традициям, рьяно воспевали неувядаемую прелесть Кавказа, общественный и семейный быт горцев, суровые патриархальные обычаи, любовь их к свободе, мощь духа.

Но не только русские писатели знакомили российскую общественность с Кавказом. Еще Пушкиным была высказана мысль, что Кавказ найдет себе певца в будущих его обитателях. Действительно, в скором времени литература пополнилась рядом интереснейших произведений о Кавказе, написанных талантливыми и образованными горцами-кавказцами. Это Султан Хан-Гирей, Султан Казы-Гирей, Инал Кануков, Адиль-Гирей Кешев, Коста Хетагуров и др. Сложилась целая литературная традиция, которая не только поэтизировала кавказский мир, но и старалась изучать его этнографически. Наивысший расцвет, если говорить о времени до 1917 года, русско-кавказские культурные, духовные и бытовые связи получили во время Кавказской войны. Парадоксально, но именно военное противостояние приблизило два различных культурно-политических лагеря. Ибо столкнувшись в противоборстве, они получили возможность узнать друг друга ближе. В то время, с одной стороны, сложилась своеобразная общность кавказцев, с другой, обычаи горцев, их культура, даже одежда и пища стали популярны среди русского общества. Таким образом, происходило взаимопроникновение двух этнокультурных систем в экстремальных условиях. И этот литературный синтез обладал двусторонним расширением: ведь с именами Лермонтова и Толстого связан тот аспект кавказской темы, который, хотя и сопрягается с отображением кавказской действительности в русской литературе, заставляет, прежде всего, задуматься о Кавказе не в роли «отображаемого» объекта, а в роли исторической реальности, воздействующей на саму русскую литературу.

Став своеобразным культурно-психологическим явлением, Кавказ для просвещенного русского общества неизменно являлся частью больше европейского, нежели евразийского или восточного культурного конгломерата, к которому она причисляла и себя. А К. Хетагуров в свое время определял нравственно-духовную самоидентификацию кавказцев, несмотря на отсутствие у них научно-технического прогресса, чуть ли не на уровень выше самих европейцев. Он писал, что они «сумели сохранить такие традиции, какими может гордиться лучший европеец. Рыцарская неприкосновенность чести, святость долга, верность данному слову и многое другое до того присущи каждому туземцу, что с ними следовало бы считаться всем тем, кто действительно является к ним с просветительскими целями».

Для русских романтиков первой половины XIX века Кавказ был не только географическим местом действия их произведений, но гораздо более глубинным понятием философского плана, а именно – трансформированным отголоском в сознании человека XIX столетия древнейших представлений о существовании гармоничной вселенной (Эдема – Рая) и высшего Знания (Тайны) мироздания, некогда ассоциировавшихся с условно-географическим Востоком.

Бесспорно, что художественное изображение русскими поэтами начала XIX века кавказской действительности порой сильно отличалось от реалий, местами носило поверхностный характер. Очевидно, что жажда героического антуража, суровой романтики не давала возможности для скрупулезного вникания в особенности и тонкости кавказского мировосприятия и быта (да и цели такой не ставилось). Экзотичность и новизна кавказского материала были достаточным основанием для создания утопического кавказского мира. Наделяя Кавказ неким очарованием благородного авантюризма, они не имели представления о религиозных верованиях некоторых кавказских народов, о священных постулатах горских законов и обычаев, о генетической крепости общинно-родовых уз. Но, тем не менее, невзирая на подобные погрешности в конструировании кавказской реальности, и А.С. Пушкин, и М.Ю. Лермонтов, и В.А. Жуковский смогли частично воссоздать характерные черты кавказского бытия, став основоположниками «кавказского» романтизма.

После нескольких десятилетий этого романтического апогея в воспроизведении Кавказа наступает период его реалистического изображения. Одним из самых глубоких произведений о Кавказе стал «Хаджи-Мурат» Л.Н. Толстого. Можно утверждать, что он завершает пушкинскую традицию влюбленности в Кавказ (хотя первым кто начал деромантизацию кавказского мира на материале Кавказской войны был М.Ю. Лермонтов со своим «Кавказским пленником»). Толстому удалось с невероятно тонким психологизмом раскрыть особенности сложнейшего конфликта, основанного на глубоком, почти антагонистическом различии между двумя духовно-культурными формациями. Он сознательно лишает свой кавказский текст явных романтических наслоений. И после этого произведения, пожалуй, в русской литературе тема Кавказа не затрагивается в таком масштабе.

Как известно, любая традиция или преемственна, способна к трансформации, или же обрывается после определенного времени. К концу XIX века, казалось бы, интерес к Кавказу ослабевает. То ли он в силу определенной изученности теряет свою привлекательность, то ли социально-политические изменения в российском обществе концентрируют внимание писателей на других тематических аспектах. Но говорить о полном разрыве традиции было бы ошибочным. Ведь историческая предопределенность, географическая целостность России и Кавказа стали залогом их перманентного взаимовлияния. И эти два мощных культурно-духовных пласта создавали уникальный, притягательный в своей эстетической глубине культурный сплав. Конечно, неоспорима роль русской культурно-просветительской миссии в становлении литератур народов Кавказа. Но так же нельзя отрицать и то, что самобытность, этническая яркость национальных литератур заметно обогатили общий фонд русской литературы в целом. Впоследствии, переводы произведений и оригинальные произведения на русском языке таких выдающихся кавказских писателей и поэтов как К. Хетатагуров, С. Стальский, Р. Гамзатов, К. Кулиев, А. Кешоков, Д. Гулиа, Г. Матевосян, Н. Думбадзе, Ф. Искандер, С. Чиковани, Г. Леонидзе и др. стали неотъемлемой частью русской литературы XX в.

В советское время интерес русских писателей к Кавказу возрождается, происходит совершенно новое, более концептуальное открытие кавказского мира. Этот период примечателен тем, что явился временем создания и разрушения новых мифологических и реалистичных основ кавказского мира. Стилизованный Кавказ, созданный романтиками XIX века, его утопическая модель трансформируется в антропоцентрическую кавказскую ноосферу, где на арену глобальных социальных преобразований выходит новый идейный человек – кавказец, с приглушенным всеобщей «советизацией» этническим самосознанием. Таким образом, в истории русской литературы и поэзии советской эпохи складывается устойчивый и глубокий интерес к азиатским и кавказским странам. Точнее, интерес этот был, как указывалось выше, возрожден и получил новый мощнейший толчок. Глобальные исторические перемены в мире, и в частности победа социалистической революции в России подогревали экзистенциальные устремления мирового культурного сообщества. Материалистическая философия, охватившая умы передовой советской интеллигенции, заставляла их искать новые формы мироощущения, миропорядка. Примечательно, как об этом времени писал Б. Пастернак: «По остроумному замечанию Белого, торжество материализма упразднило на свете материю. Нечего есть, не во что одеваться. Кругом ничего осязаемого, одни идеи». Все эти реалии времени толкали людей искусства на всевозможные культурные одиссеи. А самым лучшим способом их воплощения было открытие новых иноструктурных незнакомых пространств. И самыми ближайшими территориями для таких культурно-философских «экспериментов» были, конечно же, инонациональные Кавказ и Азия. Присоединив к себе Северный Кавказ, царская Россия проявляла довольно пассивный и поверхностный интерес к духовной культуре этих «чуждых» народов. После установления советской власти и еще большего расширения территории государства за счет присоединения некоторых азиатских стран, ситуация значительно изменилась. У советских поэтов возникло острое желание «приглядеться к инокультурному» миру соседей, погрузиться в остающийся все еще загадочным и экзотичным мир Кавказа. Хотя необходимо заметить, что многое зависело от морально-духовного состояния общества, идеологии, превалирования тех или иных философских воззрений, социально-экономического и культурного развития в стране. Эти факторы влияли на восприятие Кавказа писателями в XIX веке, они же и определяли характерные черты русской литературы в новейшее время. Многое зависело от самой личности поэта, от его индивидуальной психологии, мировоззрения, взглядов.

Еще одним немаловажным фактором, послужившим причиной такого массового приезда писателей и художников на Кавказ, была общая послереволюционная нестабильная политическая обстановка, усугубившаяся ужасами гражданской войны. В этой ситуации российская интеллигенция, испытывавшая мощный духовный стресс и метания, пыталась найти пути адаптации к новой действительности. В связи с этим происходила пертурбация культурных центров, они все чаще перемещались из центра России на окраины бывшей империи и образовывали культурные анклавы не только в Европе, но и в Крыму, Тифлисе, Батуми.

Количество писателей и поэтов, посетивших Кавказ в 20-30-х годах XX века, в поисках нового поэтического материала и духовного равновесия было таким огромным, что по праву определило целое литературное явление, которое можно было бы обозначить термином «кавказиада». М. Горький, Н. Асеев, Б. Пильняк, С. Есенин, В. Брюсов, О. Мандельштам, А. Ахматова, Б. Пастернак, М. Цветаева, А. Платонов, И. Бунин, М. Булгаков, В. Маяковский, А. Белый, Н. Тихонов, М. Пришвин, А. Фадеев, В. Каменский, В. Стражев, Н. Заболоцкий. П. Антокольский, К. Паустовский, А. Серафимович, И. Бабель, В. Шершеневич, М. Шагинян и др. Казалось, каждый поэт того времени считал своим профессиональным и моральным долгом посетить Кавказ. Отсюда и возникло определение Кавказа как своеобразной литературной Мекки для русских писателей. Знаменательным стало высказывание Б. Пастернака в начале 1930-х годов «Тогда Кавказ, Грузия, отдельные ее люди, ее народная жизнь явились для меня совершенным откровением. Все было ново, все удивляло». Но, как упоминалось выше, Кавказ стал откровением не только для одного писателя, а для целой плеяды поэтов советского времени. И они в своих произведениях отразили новый кавказский мир, который стал для них не только источником свежего вдохновения, но и заставил испытать некий когнитивный диссонанс. И российский читатель того времени открыл для себя принципиально новый Кавказ.

На протяжении всего столетия, вплоть до наших дней, в произведениях русских писателей советского периода и нынешнего времени тема Кавказа постоянно присутствует. Кавказ не только обогатил тематический ресурс русской литературы, но и сыграл важную роль как географический фактор в жизни многих писателей. Как известно, В. Маяковский родился в Грузии, М. Булгаков продолжительное время жил и творил во Владикавказе, где публиковал первые литературные опыты, С. Есенин спасается на Кавказе от судебных скандалов, Б. Пастернак в 1958-1959 гг. в разгар травли после выхода романа «Доктор Живаго» находит пристанище в Тбилиси. И то, что Кавказ стал еще со времен Лермонтова местом ссылки и часто местом обетованным, где можно было найти приют от гонений на родине («Быть может, за хребтом Кавказа, укроюсь от твоих пашей») – не литературный миф, как считают некоторые литературоведы, а исторический факт.

Кавказ внутри, в силу того что населен множеством народов, обладает разностью как языковой, национальной, так и культурной. Но эти самобытные культуры объединяет глубокая общность кавказского мировосприятия. Процент идентичности обрядов, религии, морально-духовных приоритетов и даже исторических коллизий в судьбах очень высок среди кавказских народов. Между ними существует своеобразная этническая солидарность, а прочным объединяющим их звеном является стойкое историческое осознание Кавказа как общей родины, дома. Даже разноконфессиональные, к примеру, христианская южно-кавказская Грузия и мусульманская северокавказская Чечня, обладают множеством одинаковых или схожих черт как бытовых, так и нравственных: это и благоговейное, почти сакральное уважение к старшим, неприкосновенная честь горца, незыблемые законы гостеприимства, мифология, народные танцы (лезгинка) и даже фасон одежды. Но при этом у каждого народа оригинальное лицо и характерные особенности, присущие только им. И выбранные нами для данного исследования русские поэты начала XX века в своих произведениях довольно четко подмечали и эту национальную индивидуальность кавказских народов, и их культурно-ментальную общность. И, правда, не избежав определенной доли культурно-эстетических обобщений, они привнесли в концепт Кавказа в русской литературе, в отличие от его восприятия в XIX веке, понимание его как единой целостной системы культурных и духовных воззрений, гармонично складывающейся из разных этнических микрокосмосов живущих в нем народов.

И сложно недооценить значение Кавказа, как культурного явления, не только поэтически глубоко интегрированного в сознание и жизнь России, но и как обобщенного с ней в единое онтологическое пространство. Без Кавказа невозможно представить себе российскую геополитическую целостность и державную мощь, также без кавказских элементов российская культура не обладала бы той многосложностью и богатством, что присуще ей ныне. А русская литература без таких поэтических жемчужин как «Персидские мотивы» С. Есенина, написанные в Баку, без потрясающей своей архаичной музыкальностью «Армении» О. Мандельштама, без восторженных, дышащих снеговой свежестью «Гор» Н. Тихонова, без удивительной эклектичности «Волн» Б. Пастернака (эта всего лишь малая часть из всей кавказской фабулы русской литературы XX века) и др. – выглядела бы куда более скудной.

Если пушкинский Кавказ был отображен сквозь призму европейского, вольтеровского диалектизма «цивилизация – дикость», а толстовский развивает его уже в духе Руссо как противопоставление «естественное – искусственное», то Кавказ, отраженный советскими поэтами в значительной мере ослабевает эту антагонистичность и предлагает новую систему соотношения двух социально-культурных величин. Хотя цивилизаторская роль России по-прежнему продолжает довлеть, но впервые за всю историю русско-кавказских литературных отношений делается такой значимый акцент на равноценности двух культур. Советские поэты, принявшие участие в «кавказиаде» 1920-1930-х годов, предпринимают попытку конструирования единого, равноправного, масштабного культурного пространства между Кавказом и Россией. Ведь именно на Кавказе русская литература почувствовала вкус к философии всеединства, укрупняя масштаб размышлений о взаимообогреве человеческих душ как высшей ценности.

Пожалуй, одной из значимых особенностей русско-кавказских отношений в 1920-1930-е годы становится установление крепких взаимосвязей между кавказскими и русскими поэтами. Если русская литература XIX века черпала на Кавказе преимущественно поэтический материал, а связи с культурными деятелями Кавказа были немногочисленными, то в начале XX века процессы взаимной интеграции в русской и кавказских литературах обрели масштабные формы, становясь целыми культурными явлениями. Известный союз замечательных грузинских поэтов «Голубые роги» (Т. Табидзе, П. Яшвили, Г. Леонидзе и др.) имел крепкие творческие и личные связи со многими русскими поэтами (С. Есенин, О. Мандельштам, Б. Пастернак, И. Эренбург и др.). Далее: творческие и личные контакты Н. Тихонова с северокавказскими поэтами (К. Кулиев, Н. Хубиев, С. Стальский, Г. Цадаса, Э. Капиев); О. Мандельштама и А. Ахматовой с Е. Чаренцем. В 1920-е годы в Абхазии было организованно «Сухумское артистическое общество», определившее, как говорилось, «сухумский ренессанс», куда входили А. Шервашидзе (Чачба), В. Стражев, В. Каменский, Н. Евреинов, Н. Бутковская. Огромная творческая деятельность этих организаций послужила фундаментом для укрепления русско-кавказских культурных и литературных взаимосвязей в целом.

Бурная переводческая деятельность советских писателей этого времени также стала важной вехой в русско-кавказских литературных взаимоотношениях, одной из устойчивых основ этих связей. Переводы произведений как кавказских поэтов на русский язык, так и русских – на национальные языки Кавказа ускорили процесс взаимопознаваемости и взаимопроникновения этих литератур, связывали их невидимыми нитями взаимной литературной благодарности и придавали этому движению большую интенсивность.

Обилие поэтических, культурных открытий, свершавшихся поэтами этого времени на Кавказе, когда одно яркое событие наслаивалось на другое, создавало в этой области своеобразный культурный коллапс, в позитивном смысле.

Таким образом, очевидно, что русско-кавказские литературные связи в 20-30-х годах XX века вступили в кардинально новую фазу отношений, более глубокую, интенсивную и более плодотворную. И именно в этот период происходит значительный рост кавказских литератур; они стремительно сокращают разрыв в художественном мастерстве и уже претендуют на равноценность с русской литературой. Эти отношения в будущем динамично развивались, открывая новые грани культурной контаминации; арсенал художественно-изобразительных средств заметно расширился за счет заимствований, тематический спектр русской литературы и литератур народов Кавказа стал значительно шире.

Архитектоника кавказских произведений русских советских поэтов при всей своей социалистической подоплеке обладала гибким этнокультурным стрежнем. Художественность большинства произведений, несмотря на проявлявшийся в них классовый подход, обладала высоким уровнем.

Характерной чертой советского периода русско-кавказских литературных взаимоотношений стало заметно выразившееся эстетическое различие для читателя между Северным и Южным Кавказом, как в природном, так и в ментальном и поэтическом аспектах. В природно-ландшафтном контексте определились две поэтически «фетишируемые» доминаты. На Северном Кавказе это – горы, на Южном – это море. Природные особенности также предопределили бытовые черты и человеческие нравы. Если Южный Кавказ в восприятии поэтов – это напоенные солнцем виноградники, плантации табака (соответственно благостный, хотя и тяжелый труд) и мотив пиршества, то Северный Кавказ – это суровые условия выживания, отсутствие плодородных земель, труднопроходимые дороги и гордый свободолюбивый нрав горцев.

В историко-культурном контексте следует отметить и отрицательные стороны: советизация Кавказа, как и царская власть, все же нанесла значительный удар по национальным традиционным устоям горцев, прививая им некий этнический манкуртизм, деформируя и подменяя систему ценностей, выверенных веками. Некоторыми поэтами (Б. Пастернак, Н. Тихонов) порой выражается осознание катастрофичности идеологического насилья и надлома, свершенного над народами Кавказа, и скрытое сочувствие.

Кавказ продолжал занимать значительное место в жизни и творчестве многих русских писателей в последующих десятилетиях XX столетия (К. Паустовский, К. Симонов, В. Закруткин, А. Приставкин, А. Битов, Е. Евтушенко и др.).

В современной русской литературе детонатором нового всплеска интереса к кавказской теме стала печально известная война на Северном Кавказе, которая отразилась в постреалистических произведениях таких писателей-прозаиков как В. Маканин («Кавказский пленный»), А. Проханов («Чеченский блюз»), Ю. Козлов («Колодец пророков») и др. В них Кавказ уже практически начисто лишен романтического и возвышенного идеала. Говорить же о каком-либо значительном присутствии кавказской тематики в современной русской поэзии пока не приходится.

За время военных конфликтов последнего времени Кавказ не только потерял свою литературную привлекательность, но и был превращен в культурный «черный» анклав. Из-за этого культурного вакуума, образовавшегося в этот период, из-за ценностных инверсий, которыми так богата современная политика, Кавказ стал восприниматься не как метафизическая территория свободы человеческого духа, не как «земля обетованная», а как символ насилия, рабства и войны. В общественном сознании, кино, литературе, не только массовой, но и серьезной, образ Кавказа и кавказцев смещен с высокого и благородного к примитивному, злобному, криминогенному уровню. И этот криминальный шаблон прочно ассоциируется со всем, что имеет отношение к Кавказу. Между тем, русская культура начала века помнит совершенно иное, восторженное и благородное представление о горцах и их мировосприятии. И особая актуальность данного исследования заключена в преодолении нынешней девальвации высокого литературного образа Кавказа, в открытии новых культурных «свободных коридоров» для продолжения конструктивного литературного диалога между разными национальными пространствами. Ведь наша неслиянность, даже несовместимость на уровне этнической, языковой, конфессиональной дифференциации снимается на уровне нераздельности, совместимости культурных доминант.