Русско-кавказское культурное взаимодействие насчитывает
многовековую историю и уходит своими корнями в древнейшие времена еще до
образования Киевской Руси. Вследствие различных историко-политических и
экономических процессов развитие этих отношений было сложным, неоднозначным и
прерывистым. Началом этих контактов можно считать V-ХII вв. В этот период, в частности восточные славяне, налаживают
тесные культурно-исторические связи с народами северокавказского
государственно-племенного Аланского союза. Элементы идентичности в
материальной, бытовой и даже в языковой культуре восточных славян и кавказских
племен говорит о едином источнике заимствований или же являются продуктами
взаимного культурного проникновения. Во время становления Киевской Руси не
редки были случаи, когда предки современных осетин, адыгов, балкарцев и других
входили в элитные великокняжеские дружины, вотчинные администрации.
Предположительно аланское происхождение могли иметь и князья некоторых союзов
восточнославянских племен. А Причерноморье и Приазовье стали своего рода
духовным пространством, через которое христианство начало свое проникновение на
Русь. Нестор - первый из русских летописцев, обозначая территорию древнерусских
земель, называл Тмутаракань, соседствующую с Северным Кавказом, пределом
границы на юге. Тмутараканское княжество в свою очередь было местом наибольшего
взаимодействия алан, тюрков и других кавказских племен со славянами, что
соответственно вело к культурному взаимодействию.
Первые же фрагментарные письменные упоминания о Кавказе и
кавказцах непосредственно в древнерусской литературе можно отнести уже к началу
XII в. В «Повести временных лет» упоминается поединок князя Мстислава с
касожским предводителем Редедеем. А касоги – древнее название адыго-абхазского
племенного объединения. В «Слове о полку Игореве» плененному половцами князю
Игорю Овлур предлагает бежать в горы к своему народу. Д.Д. Мальсагов,
указывая на наличие имени Овлур у кавказских горцев (в частности у чеченцев и
ингушей) и раскрывая его этимологию, предположил, что спаситель князя «мог быть
кавказским горцем, род которого в горах был недосягаем для мести половецких
ханов».
В ХIII-ХV вв. и древнерусские
княжества и кавказские политические союзы пали под нашествием монголо-татар.
Русские поселения на степях Предкавказья исчезают, а кавказские племена
оттесняются высоко в горы. В этот период в русско-кавказских отношениях
наступает регресс, культурно-политические связи практически обрываются или
носят противоречивый характер. ХVI-ХVII вв. ознаменованы распадом
Золотой орды, освобождением из-под ее политического ига и культурного влияния
всех покоренных ею племен и союзов и созданием централизованного Русского
государства. Культурный диалог Руси и Кавказа возобновляется и носит
взаимообогащающий характер. В русской литературе, уже императорской России,
упоминания о Кавказе присутствуют в одах М.В. Ломоносова, в произведениях Г.Р. Державина («На
возвращение графа Зубова из Персии»), А.Н. Радищева («Бова», «Песнь
историческая»).
.jpg)
Своеобразного апогея тема Кавказа достигла в XIX веке.
Кавказ в русской литературе этого периода получил свое яркое, глубокое и
экспрессивное звучание, став тематическим ядром для целого литературного
направления. Фрагментарно указанный в произведениях декабристов (П.И. Пестель,
П.Г. Каховский, М.С. Лунин),
он в дальнейшем занимает значительное место в творчестве многих писателей – А.С. Пушкина, А.С. Грибоедова,
М.Ю. Лермонтова,
Л.Н. Толстого и
др.
Русские писатели, приверженные романтическим традициям,
рьяно воспевали неувядаемую прелесть Кавказа, общественный и семейный быт
горцев, суровые патриархальные обычаи, любовь их к свободе, мощь духа.
Но не только русские писатели знакомили российскую
общественность с Кавказом. Еще Пушкиным была высказана мысль, что Кавказ найдет
себе певца в будущих его обитателях. Действительно, в скором времени литература
пополнилась рядом интереснейших произведений о Кавказе, написанных талантливыми
и образованными горцами-кавказцами. Это Султан Хан-Гирей, Султан Казы-Гирей,
Инал Кануков, Адиль-Гирей Кешев, Коста Хетагуров и др. Сложилась целая
литературная традиция, которая не только поэтизировала кавказский мир, но и
старалась изучать его этнографически. Наивысший расцвет, если говорить о
времени до 1917 года, русско-кавказские культурные, духовные и бытовые связи
получили во время Кавказской войны. Парадоксально, но именно военное
противостояние приблизило два различных культурно-политических лагеря. Ибо
столкнувшись в противоборстве, они получили возможность узнать друг друга
ближе. В то время, с одной стороны, сложилась своеобразная общность кавказцев,
с другой, обычаи горцев, их культура, даже одежда и пища стали популярны среди
русского общества. Таким образом, происходило взаимопроникновение двух
этнокультурных систем в экстремальных условиях. И этот литературный синтез
обладал двусторонним расширением: ведь с именами Лермонтова и Толстого
связан тот аспект кавказской темы, который, хотя и сопрягается с отображением
кавказской действительности в русской литературе, заставляет, прежде всего,
задуматься о Кавказе не в роли «отображаемого» объекта, а в роли исторической
реальности, воздействующей на саму русскую литературу.
Став своеобразным культурно-психологическим явлением,
Кавказ для просвещенного русского общества неизменно являлся частью больше
европейского, нежели евразийского или восточного культурного конгломерата, к
которому она причисляла и себя. А К. Хетагуров в свое время определял нравственно-духовную
самоидентификацию кавказцев, несмотря на отсутствие у них научно-технического
прогресса, чуть ли не на уровень выше самих европейцев. Он писал, что они
«сумели сохранить такие традиции, какими может гордиться лучший европеец.
Рыцарская неприкосновенность чести, святость долга, верность данному слову и многое
другое до того присущи каждому туземцу, что с ними следовало бы считаться всем
тем, кто действительно является к ним с просветительскими целями».
Для русских романтиков первой половины XIX века Кавказ был не только
географическим местом действия их произведений, но гораздо более глубинным
понятием философского плана, а именно – трансформированным отголоском в
сознании человека XIX столетия древнейших представлений о существовании
гармоничной вселенной (Эдема – Рая) и высшего Знания (Тайны) мироздания,
некогда ассоциировавшихся с условно-географическим Востоком.
Бесспорно, что художественное изображение русскими
поэтами начала XIX века кавказской действительности порой сильно отличалось от
реалий, местами носило поверхностный характер. Очевидно, что жажда героического
антуража, суровой романтики не давала возможности для скрупулезного вникания в
особенности и тонкости кавказского мировосприятия и быта (да и цели такой не
ставилось). Экзотичность и новизна кавказского материала были достаточным
основанием для создания утопического кавказского мира. Наделяя Кавказ неким
очарованием благородного авантюризма, они не имели представления о религиозных
верованиях некоторых кавказских народов, о священных постулатах горских законов
и обычаев, о генетической крепости общинно-родовых уз. Но, тем не менее, невзирая
на подобные погрешности в конструировании кавказской реальности, и А.С. Пушкин,
и М.Ю. Лермонтов,
и В.А. Жуковский смогли частично воссоздать характерные черты кавказского
бытия, став основоположниками «кавказского» романтизма.
После нескольких десятилетий этого романтического апогея
в воспроизведении Кавказа наступает период его реалистического изображения.
Одним из самых глубоких произведений о Кавказе стал «Хаджи-Мурат» Л.Н. Толстого. Можно
утверждать, что он завершает пушкинскую традицию влюбленности в Кавказ (хотя
первым кто начал деромантизацию кавказского мира на материале Кавказской войны
был М.Ю. Лермонтов со своим «Кавказским пленником»). Толстому удалось с
невероятно тонким психологизмом раскрыть особенности сложнейшего конфликта,
основанного на глубоком, почти антагонистическом различии между двумя
духовно-культурными формациями. Он сознательно лишает свой кавказский текст
явных романтических наслоений. И после этого произведения, пожалуй, в русской
литературе тема Кавказа не затрагивается в таком масштабе.
Как известно, любая традиция или преемственна, способна к
трансформации, или же обрывается после определенного времени. К концу XIX века,
казалось бы, интерес к Кавказу ослабевает. То ли он в силу определенной
изученности теряет свою привлекательность, то ли социально-политические
изменения в российском обществе концентрируют внимание писателей на других
тематических аспектах. Но говорить о полном разрыве традиции было бы ошибочным.
Ведь историческая предопределенность, географическая целостность России и
Кавказа стали залогом их перманентного взаимовлияния. И эти два мощных
культурно-духовных пласта создавали уникальный, притягательный в своей
эстетической глубине культурный сплав. Конечно, неоспорима роль русской
культурно-просветительской миссии в становлении литератур народов Кавказа. Но
так же нельзя отрицать и то, что самобытность, этническая яркость национальных
литератур заметно обогатили общий фонд русской литературы в целом.
Впоследствии, переводы произведений и оригинальные произведения на русском
языке таких выдающихся кавказских писателей и поэтов как К. Хетатагуров, С. Стальский, Р. Гамзатов,
К. Кулиев, А. Кешоков,
Д. Гулиа, Г. Матевосян, Н. Думбадзе, Ф. Искандер, С. Чиковани,
Г. Леонидзе и др. стали неотъемлемой частью русской литературы XX в.
В советское время интерес русских писателей к Кавказу
возрождается, происходит совершенно новое, более концептуальное открытие
кавказского мира. Этот период примечателен тем, что явился временем создания и
разрушения новых мифологических и реалистичных основ кавказского мира.
Стилизованный Кавказ, созданный романтиками XIX века, его утопическая модель
трансформируется в антропоцентрическую кавказскую ноосферу, где на арену
глобальных социальных преобразований выходит новый идейный человек – кавказец,
с приглушенным всеобщей «советизацией» этническим самосознанием. Таким образом,
в истории русской литературы и поэзии советской эпохи складывается устойчивый и
глубокий интерес к азиатским и кавказским странам. Точнее, интерес этот был,
как указывалось выше, возрожден и получил новый мощнейший толчок. Глобальные
исторические перемены в мире, и в частности победа социалистической революции в
России подогревали экзистенциальные устремления мирового культурного
сообщества. Материалистическая философия, охватившая умы передовой советской
интеллигенции, заставляла их искать новые формы мироощущения, миропорядка.
Примечательно, как об этом времени писал Б. Пастернак: «По остроумному
замечанию Белого, торжество материализма упразднило на свете материю. Нечего
есть, не во что одеваться. Кругом ничего осязаемого, одни идеи». Все эти реалии
времени толкали людей искусства на всевозможные культурные одиссеи. А самым
лучшим способом их воплощения было открытие новых иноструктурных незнакомых
пространств. И самыми ближайшими территориями для таких культурно-философских
«экспериментов» были, конечно же, инонациональные Кавказ и Азия. Присоединив к
себе Северный Кавказ, царская Россия проявляла довольно пассивный и
поверхностный интерес к духовной культуре этих «чуждых» народов. После
установления советской власти и еще большего расширения территории государства
за счет присоединения некоторых азиатских стран, ситуация значительно
изменилась. У советских поэтов возникло острое желание «приглядеться к
инокультурному» миру соседей, погрузиться в остающийся все еще загадочным и
экзотичным мир Кавказа. Хотя необходимо заметить, что многое зависело от
морально-духовного состояния общества, идеологии, превалирования тех или иных
философских воззрений, социально-экономического и культурного развития в
стране. Эти факторы влияли на восприятие Кавказа писателями в XIX
веке, они же и определяли характерные черты русской литературы в новейшее
время. Многое зависело от самой личности поэта, от его индивидуальной
психологии, мировоззрения, взглядов.
Еще одним немаловажным фактором, послужившим причиной
такого массового приезда писателей и художников на Кавказ, была общая
послереволюционная нестабильная политическая обстановка, усугубившаяся ужасами
гражданской войны. В этой ситуации российская интеллигенция, испытывавшая
мощный духовный стресс и метания, пыталась найти пути адаптации к новой
действительности. В связи с этим происходила пертурбация культурных центров,
они все чаще перемещались из центра России на окраины бывшей империи и
образовывали культурные анклавы не только в Европе, но и в Крыму, Тифлисе,
Батуми.
Количество писателей и поэтов, посетивших Кавказ в
20-30-х годах XX века, в поисках нового поэтического материала и духовного
равновесия было таким огромным, что по праву определило целое литературное
явление, которое можно было бы обозначить термином «кавказиада».
М. Горький, Н. Асеев, Б. Пильняк, С. Есенин,
В. Брюсов, О. Мандельштам, А. Ахматова, Б. Пастернак, М. Цветаева,
А. Платонов, И. Бунин, М. Булгаков, В. Маяковский, А. Белый,
Н. Тихонов, М. Пришвин, А. Фадеев, В. Каменский, В. Стражев,
Н. Заболоцкий. П. Антокольский, К. Паустовский, А. Серафимович,
И. Бабель, В. Шершеневич, М. Шагинян и др. Казалось, каждый поэт
того времени считал своим профессиональным и моральным долгом посетить Кавказ.
Отсюда и возникло определение Кавказа как своеобразной литературной Мекки для
русских писателей. Знаменательным стало высказывание Б. Пастернака в
начале 1930-х годов «Тогда Кавказ, Грузия, отдельные ее люди, ее народная жизнь
явились для меня совершенным откровением. Все было ново, все удивляло». Но, как
упоминалось выше, Кавказ стал откровением не только для одного писателя, а для
целой плеяды поэтов советского времени. И они в своих произведениях отразили
новый кавказский мир, который стал для них не только источником свежего
вдохновения, но и заставил испытать некий когнитивный диссонанс. И российский
читатель того времени открыл для себя принципиально новый Кавказ.
На протяжении всего столетия, вплоть до наших дней, в произведениях
русских писателей советского периода и нынешнего времени тема Кавказа постоянно
присутствует. Кавказ не только обогатил тематический ресурс русской литературы,
но и сыграл важную роль как географический фактор в жизни многих писателей. Как
известно, В. Маяковский родился в Грузии, М. Булгаков продолжительное
время жил и творил во Владикавказе, где публиковал первые литературные опыты,
С. Есенин спасается на Кавказе от судебных скандалов, Б. Пастернак в
1958-1959 гг. в разгар травли после выхода романа «Доктор Живаго» находит
пристанище в Тбилиси. И то, что Кавказ стал еще со времен Лермонтова местом
ссылки и часто местом обетованным, где можно было найти приют от гонений на
родине («Быть может, за хребтом Кавказа, укроюсь от твоих пашей») – не литературный
миф, как считают некоторые литературоведы, а исторический факт.
Кавказ внутри, в силу того что населен множеством
народов, обладает разностью как языковой, национальной, так и культурной. Но эти
самобытные культуры объединяет глубокая общность кавказского мировосприятия.
Процент идентичности обрядов, религии, морально-духовных приоритетов и даже
исторических коллизий в судьбах очень высок среди кавказских народов. Между
ними существует своеобразная этническая солидарность, а прочным объединяющим их
звеном является стойкое историческое осознание Кавказа как общей родины, дома.
Даже разноконфессиональные, к примеру, христианская южно-кавказская Грузия и
мусульманская северокавказская Чечня, обладают множеством одинаковых или схожих
черт как бытовых, так и нравственных: это и благоговейное, почти сакральное
уважение к старшим, неприкосновенная честь горца, незыблемые законы
гостеприимства, мифология, народные танцы (лезгинка) и даже фасон одежды. Но
при этом у каждого народа оригинальное лицо и характерные особенности, присущие
только им. И выбранные нами для данного исследования русские поэты начала XX
века в своих произведениях довольно четко подмечали и эту национальную
индивидуальность кавказских народов, и их культурно-ментальную общность. И, правда,
не избежав определенной доли культурно-эстетических обобщений, они привнесли в
концепт Кавказа в русской литературе, в отличие от его восприятия в XIX веке,
понимание его как единой целостной системы культурных и духовных воззрений,
гармонично складывающейся из разных этнических микрокосмосов живущих в нем
народов.
И сложно недооценить значение Кавказа, как культурного
явления, не только поэтически глубоко интегрированного в сознание и жизнь
России, но и как обобщенного с ней в единое онтологическое пространство. Без
Кавказа невозможно представить себе российскую геополитическую целостность и
державную мощь, также без кавказских элементов российская культура не обладала
бы той многосложностью и богатством, что присуще ей ныне. А русская литература без
таких поэтических жемчужин как «Персидские мотивы» С. Есенина, написанные
в Баку, без потрясающей своей архаичной музыкальностью «Армении»
О. Мандельштама, без восторженных, дышащих снеговой свежестью «Гор»
Н. Тихонова, без удивительной эклектичности «Волн» Б. Пастернака (эта
всего лишь малая часть из всей кавказской фабулы русской литературы XX века) и
др. – выглядела бы куда более скудной.
Если пушкинский Кавказ был отображен сквозь призму
европейского, вольтеровского диалектизма «цивилизация – дикость», а толстовский
развивает его уже в духе Руссо как противопоставление «естественное – искусственное»,
то Кавказ, отраженный советскими поэтами в значительной мере ослабевает эту
антагонистичность и предлагает новую систему соотношения двух
социально-культурных величин. Хотя цивилизаторская роль России по-прежнему
продолжает довлеть, но впервые за всю историю русско-кавказских литературных
отношений делается такой значимый акцент на равноценности двух культур.
Советские поэты, принявшие участие в «кавказиаде» 1920-1930-х годов,
предпринимают попытку конструирования единого, равноправного, масштабного
культурного пространства между Кавказом и Россией. Ведь именно на Кавказе русская
литература почувствовала вкус к философии всеединства, укрупняя масштаб
размышлений о взаимообогреве человеческих душ как высшей ценности.
Пожалуй, одной из значимых особенностей русско-кавказских
отношений в 1920-1930-е годы становится установление крепких взаимосвязей между
кавказскими и русскими поэтами. Если русская литература XIX века черпала на
Кавказе преимущественно поэтический материал, а связи с культурными деятелями
Кавказа были немногочисленными, то в начале XX века процессы взаимной
интеграции в русской и кавказских литературах обрели масштабные формы,
становясь целыми культурными явлениями. Известный союз замечательных грузинских
поэтов «Голубые роги» (Т. Табидзе, П. Яшвили, Г. Леонидзе и др.)
имел крепкие творческие и личные связи со многими русскими поэтами
(С. Есенин, О. Мандельштам, Б. Пастернак, И. Эренбург и
др.). Далее: творческие и личные контакты Н. Тихонова с северокавказскими
поэтами (К. Кулиев, Н. Хубиев, С. Стальский, Г. Цадаса,
Э. Капиев); О. Мандельштама и А. Ахматовой с Е. Чаренцем. В
1920-е годы в Абхазии было организованно «Сухумское артистическое общество»,
определившее, как говорилось, «сухумский ренессанс», куда входили
А. Шервашидзе (Чачба), В. Стражев, В. Каменский,
Н. Евреинов, Н. Бутковская. Огромная творческая деятельность этих
организаций послужила фундаментом для укрепления русско-кавказских культурных и
литературных взаимосвязей в целом.
Бурная переводческая деятельность советских писателей
этого времени также стала важной вехой в русско-кавказских литературных
взаимоотношениях, одной из устойчивых основ этих связей. Переводы произведений
как кавказских поэтов на русский язык, так и русских – на национальные языки
Кавказа ускорили процесс взаимопознаваемости и взаимопроникновения этих
литератур, связывали их невидимыми нитями взаимной литературной благодарности и
придавали этому движению большую интенсивность.
Обилие поэтических, культурных открытий, свершавшихся
поэтами этого времени на Кавказе, когда одно яркое событие наслаивалось на
другое, создавало в этой области своеобразный культурный коллапс, в позитивном
смысле.
Таким образом, очевидно, что русско-кавказские
литературные связи в 20-30-х годах XX века вступили в кардинально новую фазу
отношений, более глубокую, интенсивную и более плодотворную. И именно в этот
период происходит значительный рост кавказских литератур; они стремительно
сокращают разрыв в художественном мастерстве и уже претендуют на равноценность
с русской литературой. Эти отношения в будущем динамично развивались, открывая
новые грани культурной контаминации; арсенал художественно-изобразительных
средств заметно расширился за счет заимствований, тематический спектр русской
литературы и литератур народов Кавказа стал значительно шире.
Архитектоника кавказских произведений русских советских
поэтов при всей своей социалистической подоплеке обладала гибким этнокультурным
стрежнем. Художественность большинства произведений, несмотря на проявлявшийся
в них классовый подход, обладала высоким уровнем.
Характерной чертой советского периода русско-кавказских
литературных взаимоотношений стало заметно выразившееся эстетическое различие
для читателя между Северным и Южным Кавказом, как в природном, так и в
ментальном и поэтическом аспектах. В природно-ландшафтном контексте
определились две поэтически «фетишируемые» доминаты. На Северном Кавказе это –
горы, на Южном – это море. Природные особенности также предопределили бытовые
черты и человеческие нравы. Если Южный Кавказ в восприятии поэтов – это
напоенные солнцем виноградники, плантации табака (соответственно благостный,
хотя и тяжелый труд) и мотив пиршества, то Северный Кавказ – это суровые
условия выживания, отсутствие плодородных земель, труднопроходимые дороги и гордый
свободолюбивый нрав горцев.
В историко-культурном контексте следует отметить и
отрицательные стороны: советизация Кавказа, как и царская власть, все же
нанесла значительный удар по национальным традиционным устоям горцев, прививая
им некий этнический манкуртизм, деформируя и подменяя систему ценностей,
выверенных веками. Некоторыми поэтами (Б. Пастернак, Н. Тихонов)
порой выражается осознание катастрофичности идеологического насилья и надлома,
свершенного над народами Кавказа, и скрытое сочувствие.
Кавказ продолжал занимать значительное место в жизни и
творчестве многих русских писателей в последующих десятилетиях XX столетия
(К. Паустовский, К. Симонов, В. Закруткин, А. Приставкин,
А. Битов, Е. Евтушенко и др.).
В современной русской литературе детонатором нового
всплеска интереса к кавказской теме стала печально известная война на Северном
Кавказе, которая отразилась в постреалистических произведениях таких
писателей-прозаиков как В. Маканин («Кавказский пленный»), А. Проханов
(«Чеченский блюз»), Ю. Козлов («Колодец пророков») и др. В них Кавказ уже
практически начисто лишен романтического и возвышенного идеала. Говорить же о
каком-либо значительном присутствии кавказской тематики в современной русской
поэзии пока не приходится.
За время военных конфликтов последнего времени Кавказ не
только потерял свою литературную привлекательность, но и был превращен в
культурный «черный» анклав. Из-за этого культурного вакуума, образовавшегося в
этот период, из-за ценностных инверсий, которыми так богата современная
политика, Кавказ стал восприниматься не как метафизическая территория свободы
человеческого духа, не как «земля обетованная», а как символ насилия, рабства и
войны. В общественном сознании, кино, литературе, не только массовой, но и
серьезной, образ Кавказа и кавказцев смещен с высокого и благородного к
примитивному, злобному, криминогенному уровню. И этот криминальный шаблон
прочно ассоциируется со всем, что имеет отношение к Кавказу. Между тем, русская
культура начала века помнит совершенно иное, восторженное и благородное
представление о горцах и их мировосприятии. И особая актуальность данного
исследования заключена в преодолении нынешней девальвации высокого
литературного образа Кавказа, в открытии новых культурных «свободных коридоров»
для продолжения конструктивного литературного диалога между разными национальными
пространствами. Ведь наша неслиянность, даже несовместимость на уровне
этнической, языковой, конфессиональной дифференциации снимается на уровне
нераздельности, совместимости культурных доминант.
